В твоих ладонях мертвая вода
Темна, как ночь осеннего настоя …
А в ней блестит полынная звезда,
И все в тебе немое и пустое…

Ты говорила, мир жесток и сер…
Здесь любят смерть и мало, чем гордиться…
Ты многих часто ставила в пример,
Кто часто пьет такую же водицу…

В тот миг ты стала даже красивей,
В глазах бездонных волчьи стаи грусти…
И в этой тихой осени кровей,
Мы знали жизнь, как будто наизусть… И...

Мы пили, как шампанское вино
Ту воду с вечным привкусом полыни…
А звездопада синее зерно
Стучало по осенней сердцевине…

Мы пили за войну, что без побед,

О весне все стихи и рассказы.
В них мохнатые кошки из вербы.
Распустила она метастазы
Из ветвей в наше жирное небо.

Запах тонкий березовой каши,
Сытной каши на бруньках и снеге.
От весны вдохновение наше.
Мы вскрываем зашитые веки.

Темных вод разливается плошка,
Серый лед у мостов строит плахи.
И последняя зимняя крошка
Закружилась в медлительном взмахе.

На граните оттаяло злато,
Купорос доброй каплей, веснушки.
А весна пеленала солдата,
Заряжала гвоздики в Царь-Пушки...

И стреляла цветами по крышам,
По проспектам и скверам в начале.
Мои чувства, как белые мыши
Шекотали в груди и пищали.

Небо прокисло бражкой,
Мимо стакана оно.
После войны страшно,
А до Нее смешно...

Ржавые мины воюют,
Ждут в поле ногу и плуг...
Напоминая "вторую",
Громче своих подруг...

Спят боевые в повалку
Им соловьи трубят.
После войны всех жалко,
А до нее себя.

Распотрошили кисеты,
Курят туман болот,
Те, кто прошел все это,
Те, кто еще пройдет...

Там по бинтам березы
Шрам от осколка сочит.
Радость рождает слезы,
Эта слеза горчит.

Всем до войны похвально,
Рвать на словах вражин.
После войны печально
Помнить, как отнял жизнь.

Не за вождей медали,
А за внучат глаза

Сын вернулся поздней ночкой,
Бабка Маня вся в слезах!
Все целует его в щечки
И печальные глаза.

Ешь, родимый!: режет сало,
Да с сынка сдувает пыль…
И достала из подвала
Поллитровую бутыль…

Смотрит жадно, взгляд не сводит.
Тянет слово, он молчит…
Как портрет, что на комоде
В желтом пламени свечи.

Нынче зорька вышла рано...
Кровью льет в проем окна.
Бабка Маня видит раны
На груди где ордена..

Все не тронута закуска
Рюмка горькая пуста…
-----------------------------
Сын убит в войну под Курском,
Захоронен без креста…
 

На столбе телеграфном
Жил аист вчера.
Он восходы любил,
Он любил вечера…
Хорошо здесь гостить
В нашем ветхом Раю.
На столбе телеграфном,
На неба краю.
Может он и тебя
Приносил малышом?
Очень маленький аист
Жил в мире большом…
А чего тут не жить?
Колосятся поля,
Только чаще не рожь,
А в репее земля.
Воробьи под столбом,
Будто россыпь камней.
Аист слишком красив,
Аист галок умней.
Подлатает гнездо,
Заплетет в него прут.
И не думает даже,
Как аисты мрут…
Да зачем умирать
В этом ветхом селе.
Грустно звезды горят,
А ему веселей…
Поржавеет листва,

Такое чувство – быть беде!.
Сияют звезды на воде.
И снова жирная луна
Льет масло массового сна.
Прохожих редкие шаги…
Фонарный свет пускал круги.
Из непроглядной темноты
Дворы оплакали коты.

Я загадаю на беду,
Увидев падшую звезду.
Текут с подушек сны медком.
Отвергли звезды неба ком.
В подъезде пахнет огурцом…
Там бесы с ангельским лицом
Порой пьют даже до утра
Портвейн ноль семь «Три Топора».

Обычный город: грязь и лоск.
Гламурных тел пахучий воск.

Она, как муза навестит,
Она не любит, больше льстит.
Вновь отключает телефон…
Всю ночь качается плафон.

И мне проходит время завершиться,
Вином вчерашним, дождиком, кино.
Душа, а может все-таки душица
Живет во мне, как крыса альбинос.

Немного пряной стала, горьковатой.
Забыла всех, но помнила стихи.
Моя прописка грезит крайней хатой,
У речки Лета сельской Чепухи…

Где слышен лист, упавший с тонкой ветки,
Где рожь бежит от зова ветерка.
Где клены, будто черные креветки
Запутались усами в облаках.

Где не приносят писем почтальоны,
Где тропы замотались в колтуны.
Растет душица в мякише зеленом
Груди моей, на почве тишины.

Вновь обливали подорожник росы,
Закат пустил кровавую струю.
И отзвенели ласковые косы,

Радостные песни льются из ведра,
Говорила роща о низком.
Ева из ребра, Ева из ребра…
Но Адольф скорей из мениска.

Был и Бабий Яр, был и Бор Мясной.
Кибальчиш и много кликушек.
Небо под тобой, небо над сосной…
Небо в окнах низких избушек.

И причем Адольф, Ева и война,
Песни и какие-то ребра?
Жизнь кипит, как щи в яме чугуна…
О живой воде стонут ведра.
 

День прожит не напрасно,
Ночь травит небеса.
И лампа не погасла,
Как вера в чудеса.

Скрипучей половицей
Вновь выдает свой шаг.
Идет, как снег, струится,
Он в дом твой не спеша.

Как перекати – поле
Луна кружит Бостон.
Когда Лукойе Оле
Десятый видит сон.

Ночные мыши сохнут
Бельем на бечеве.
Живые скоро сдохнут,
А мертвый жив в траве.

И стоит оглянутся,
Ты братец на мели.
Нельзя тебе вернутся,
Назад из-под земли.

Нельзя быть вечно рядом,
На то и плоть гнилА.
А душу синим ядом
Надежда обожгла.

Правописанье века
Ошибками грешит.

Чу! И осыпалось созвездье…
Прогоркло небо в муть свинца.
И на «Заветное Поместье»,
Осела лунная пыльца.

Столетний лес берез с ольшиной,
Укрыл заветный уголок.
Где скромный храм своей вершиной
Уткнул в истоки хохолок.

Я там ходил, баюкал чащи,
Махал мне папоротник вслед.
И этот мир был настоящий
Сто лет назад, назад сто лет…

Лугов не стало васильковых.
Корявый лес царит кругом.
От переливов родниковых,
Остался шепот о другом.

Остался призрак жизни прошлой:
Фонтан засохший, рот ворот.
И современною подошвой
Затоптан след былых широт.

Столетья медленные мчатся,

Ах, как мне дорог стих еще сырой,
На штампах язв он выдался попсовый…
Какой смешной лирический герой:
Закрыл себя на грубые засовы!

Уже свистали раки на горе
И четверговый дождь стучал копытцем.
.А мой герой очнулся на заре
И захотел, как водится напиться…

Порвав папирус местных подстатей
Вновь сделал самокруточку умело.
Он не читал последних новостей,
Спасая душу, исковеркал тело.

Какой смешной лирический поэт!
Не стирана с рождения рубаха.
Не пушкинский,( чего там), силуэт…
И не того поэзия размаха.

Но он подпортил желтые поля
Карикатурой лиц оригинала.
Собаки лают – вертится земля!

Не всякий возраст переходный…
Ломает голос и певца.
Стучит водой водопроводной
Мой век на кухне без конца.

Я слышу плеск лесных ладоней,
Я слышу, падает листок.
И, как бежит по медной кроне
Убивший нас электроток.

Уйти хочу, но сам не в силах…
Пишу о радости тоски.
Гудят, ворочаясь в могилах
Былые предки от строки.

Я слышу скрип: проходят зимы
Оставив след на целике.
Так догорают херувимы
На керосина огоньке.

И только дым, и только память…
Да, запах ладана чудной.
Хочу своими же руками
Себя зарыть под тишиной.

Хочу не слышать голос мамки,
Что не дает уснуть всегда.

Мертвая пчелка, лист со слезою:
День без особых прикрас.
Пахнет прошедшей летней грозою
И чем-то гадким от нас.

Мы хохотали, разбив на осколки
Луж зеркала под ногой.
Ты была в мокрой белой футболке….
Лучше б ты была нагой.

Нас многотравье губило свободой,
Маковый ветер сластил.
Я не снимал тебе звезд с небосвода,
Я многозначно курил.

Случай обычный - без всякой помолвки,
Наша гремела гроза…
Ты была в мокрой белой футболке,
На мокром месте глаза.

После с тобой у ручья мы сидели,
В нем омывая ступни.
Горькая правда медовой недели,
Грешные юные дни…

Наверно истина дороже,
Возможно жизнь всего лишь пшик!
Грустит, грустит Мой Милый Боже
И помогать мне спешит.

Он плачет дождиком незрячим
Он мироточит на луга.
Грустит, грустит и слез не прячет
Что слишком пал его слуга.

Часы закончат пульс машинный,
В трубе закончится вода.
Грустит Мой Боже без причины,
Хотя причина есть всегда!

И будет славный стол швейцарский,
И будут драки, будет спор.
Грустит Мой Боже не по-царски,
Меня, спасая до сих пор.

Я не умел быть атеистом…
Но в храм дорога заросла.
Грустит Мой Боже в небе чистом,
Раздув из солнца купала.

Он мир заблудший исповедал,

Я родственной душе, тоски кузнец.
Вдруг надломилось, треснуло и сжалось…
Души сиамской маленький близнец.
Привет… Привет! Смотри, какая жалость!

Пусть глубиной пугали зеркала
На содержанье точных отражений.
Их собственная емкость так мала!
На том и жив чудак и просто гений…

Мы не спешим стать лучше и добрей.
Мы предаем анафеме всех близких.
И сердце, отпустив за снегирей
Жевали лет засохшие ириски…

Сиамская волнительная песнь
Летит над морем, брызг теряя вишни.
Спасительная для безумцев весть,
Что вдруг признали нас и наши вирши.

И заревел под ложечкой медведь,
В своей берлоге потаенной бурой.